Большая земля
Теорема. Ферма
Текст – Игорь Найдёнов, фото – Иван Ерофеев, 25 Янв 2016
0 0 0 1322
Как театр совместить с деревней и вкусной и здоровой пищей? Чтобы это узнать, наши корреспонденты отправились на ферму Юрия Макеева – актёра, кулинара и просто хорошего человека.
Текст – Игорь Найдёнов, фото – Иван Ерофеев, 25 Янв 2016
0 0 0 1322
Как театр совместить с деревней и вкусной и здоровой пищей? Чтобы это узнать, наши корреспонденты отправились на ферму Юрия Макеева – актёра, кулинара и просто хорошего человека.

Он старается

Жизнерадостный – пар изо рта – Бетховен подбегает к озябшему Фёдору Ивановичу Шаляпину, они здороваются, обнюхивают друг друга. Тут же вертятся под ногами Никита восьми лет от роду, его младшая сестрица Полина, она же Пелагеюшка. Рядом за встречей друзей и общей суматохой своими влажными глазами безмятежно наблюдает Софья Андреевна. А может быть, кто знает, Сонька Золотая Ручка. В общем, Соня, как зовут её домочадцы. Она прибилась однажды, когда хозяин бросил.

Юрий Макеев всех их вместе и каждого по отдельности то приласкает, то потреплет – кого за хвост, кого за уши или рога, а кому ранец или шапку поправит. Это всё, эти все – его теперешние жизнь и судьба, его питомцы-кормильцы: собаки, дети, кролики и козы. И не разберёшь, где кто.

– А говорили, в Смоленской области живёт артист столичный, переехал в деревню всего полтора года назад, а у него уже целая ферма. Но у вас тут больше похоже на живой уголок в детском саду.   

– У меня в ГИТИСе был преподаватель – Михаил Вартанович Скандаров, искромётного темперамента человек. Знаете, какая фраза была его любимой? – отвечает хозяин.

Юрий Макеев.

Затем включает профессионального актёра и, слегка гримасничая, изображая кавказско-еврейский акцент, произносит: «На моей могильной плите прошу написать: «Он старался».

– И что это значит?

– Пока я сделал немного из того, что задумал. Но я – стараюсь.

Мжуть, Еленка и Чальз

Пока добирались в макеевские пенаты, в деревню Петровки, Юрий то и дело отвлекался от разговора. Вдруг посигналит дважды, что означает: «Выехали из Московского княжества – попадаем на Смоленщину». Потом – трижды: «Сворачиваем в мой любимый Тёмкинский район».

А то вдруг прервётся на полуслове, скажет горячо: «Вы туда, туда посмотрите». Бросает руль, машет рукой. Мы подчиняемся. Вроде, ничего особенного: поля, леса, небо в облаках. Он удивляется: «Как? В самом деле, ничего не видите? Красота-то какая!» Проезжаем исток Москва-реки, надо же – она, оказывается, берёт начало в самых что ни на есть болотах. Промелькнул дорожный указатель: «Мжуть». А за ним – ну, слава Богу – весёлое: «Еленка». Затем вообще что-то такое, словно из Гольфстрима вынырнуло: «Чальз». Юрий разъясняет, смеясь, что это наше слово, не английское, а правильно произносить вот как: «Чаль 3».

Рядом с калиткой, ведущей в усадьбу семейства Макеевых под названием «Вкусная ферма», укреплен здоровенный российский флаг. Оберег, что ли, от чиновников, подумалось. Для определения розы ветров, говорит Юрий, немного смущаясь из-за пафосных размеров триколора. Потом всё-таки добавляет: – Но и ради патриотизма тоже.

В Отечественную войну здесь шли бои. Дом Макеевых стоит на высоте. Отсюда наши фашистов гнали вниз. Вон туда, за речку, рассказывает Юрий так живо, словно сам участвовал в тех атаках.

Тут же у ограды растёт ель-елище, вся в рождественских гирляндах и сверкающих шарах – словно из лесной чащи притопала: с крупными бёдрами, густохвойная, окладистая. Хозяин ею гордится, говорит, что подростком сам посадил, мечтая именно о такой для праздника, какую не надо рубить, убивать, а можно наряжать вживую.     

Бородач и бородачка

Юрию – 35. Правда, выглядит он старше. Наверное, из-за бороды. Такой же, как у русских купцов на старинных фотографиях: по грудь, повышенной лохматости, но аккуратно стриженная. Иногда Юрия принимают за батюшку. А ему и приятно.

На нём новые, добротные, но не брендовые вещи. Главное, не ценник – а комфорт.   

Под его одеждой угадывается тренированное тело. Не фитнес-пустышка, а настоящее – построенное мускульным трудом. Его рука – не рука, а ручища. С широкой крестьянской ладонью, мощными мозолистыми пальцами. Чувствуется, что они привыкли управляться с сельхозинструментом. А ведь кому сказать – не поверит, что этот улыбчивый во все зубы мужичище – тот самый Юра Макеев, который играл роль главного героя в популярном у молодых девиц сериале «Простые истины».    

Юрий показывает нам свою семейную ферму. Здесь жилой дом, древний; можно сказать, родовой – что остался от советских времён. Там ещё две избушки, вскоре они должны превратиться в гостевые. Тут выстроены помещения под художественные мастерские и склад для театрального реквизита, заваленный масками, костюмами, едой, сработанной из папье-маше, декорациями, какими-то ларями и мешками, наполненными всякой закулисной всячиной – всем необходимым для будущих спектаклей макеевского деревенского театра.   

Юрий показывает нам склад для театрального реквизита.

А возле них – здрасьте-пожалуйста – козлятник. И запах соответствующий.

– Козлятник мы скоро расширим, – деловито заявляет Юрий, – весной ждём первого окота. Собираемся завести голов двенадцать, а больше и не нужно, чтобы готовить свой сыр.

– У ваших коз есть имена. Трудно будет, если какую съесть соберётесь.

Козочка Беляна.

– А мы и не соберёмся. Правда, Беляна? – Говорит Юрий, успокаивающе обращаясь к симпатичной и бодливой бородачке.

Лоза-дереза

Идём дальше. Тут вот будут небольшая конюшня и овчарня – Юрию хочется взять на развод романовскую породу. А как дело окрепнет – придёт время думать и о коровах, одной-двух, зачем в животноводческий комплекс превращаться. Здесь наметили пасеку – рядом с фруктовым садом, сейчас он запущенный, но если поднапрячься, можно быстренько восстановить.

– Вот экспериментальный огород, – продолжает экскурсию хозяин, ковыряя ногой заледеневшие грядки. – А здесь я решил лозу посадить, – ошарашивает он и смахивает снег со шпалер, устроенных, кажется, действительно по виноградарской науке.

– Это же зона рискованного земледелия?!   

– Ну и что. У меня есть знакомый по интернет-переписке – Юрий Чугуев. Он здесь, в Смоленской губернии, выращивает виноград. Даже занял второе место на европейском конкурсе. И вообще – это тема.

– Какая?

– Лоза – история на века, символ связи поколений и времён. Я был в швейцарских Альпах – там у одной семьи есть лоза, они возделывают её 900 лет. Вы только представьте! Я тоже так хочу.  

– Хочу – что?

– Наш переезд сюда, в деревню – не блажь кратковременная. То, что я здесь строю, – инвестиция длиной в жизнь. Какой смысл заниматься фермерством только для себя? Я, словно эмигрант первого поколения, готов стать навозом, удобрением для моих потомков. А для них эта ферма будет своего рода подушкой безопасности, кем бы они ни стали. Потому что маленькое семейное дело даст возможность, по крайней мере, не голодать. Я уже не говорю о своей миссии как воспитателя – она очевидна: прививать трудолюбие, ценить усилия чужие и свои.   

Неожиданно Юрий запевает поставленным голосом: «Виноградную косточку в тёплую землю зарою… И друзей созову, на любовь своё сердце настрою…». Звуки Окуджавы разносятся по округе. Достигают картофельного поля, лесной опушки, родника, соседских изб, заполняя собой все девять гектаров макеевской землицы – невзрачной, суглинистой, но зато своей и родной.  

Наш переезд в деревню – не блажь кратковременная. То, что я здесь строю, – инвестиция длиной в жизнь. Я, словно эмигрант первого поколения, готов стать навозом, удобрением для моих потомков. А для них эта ферма будет своего рода подушкой безопасности, кем бы они ни стали.

Старикам тут место

В отличие от прочих слов, «друзья» возвращаются обратно, отразившись от строящегося на участке деревянного здания исполинских габаритов. Сама его корабельная форма, мачтообразные стропила, крыша-палуба – всё это извлекает на свет Божий образ Ноева ковчега.

Выясняется, что хозяин практически в одиночку – вот откуда мускулатура дзюдоиста – возводит новый дом. Но таким образом, чтобы впоследствии наполнить его различными формами жизни, искусства и науки. Планируется, что там не только будет обитать семейство Макеевых, но также разместятся: пекарня, библиотека, помещения для стариков – Юриной мамы и родителей его супруги Ольги.

Будущий семейный дом с пекарней и библиотекой.

– В городе старикам не место, – поясняет Юрий. – Оканчивать свою жизнь нужно, сидя на веранде за чашкой чая с мятой и любуясь закатом. А не таращась с балкона на окна соседней многоэтажки, закрывающей полнеба.

А ещё задумано, что там появится – внимание! – обсерватория.         

– Меня Фёдор Конюхов вдохновляет, – говорит Юрий. – Думаю, вот же дядька – в одиночку океаны переплывает, а я не могу, что ли, себе дом построить?

Заходим в жилой дом. На стене висит мужской фотопортрет. Оказывается, это театральный режиссёр Сергей Женовач, у которого играет Ольга – супруга Юрия.

– Обратите внимание, как осуждающе он смотрит, – говорит Юрий, посмеиваясь в бороду. – Не может простить, что я увёз в деревню талантливую актрису-красавицу. Хотя ругать меня не за что, мы в месяц до десятка раз в Москву ездим, на спектакли. Что такое двести километров по сегодняшней жизни? Вообще – не расстояние.

Откровенно говоря, после сообщения об обсерватории, которая должна непременно появиться в глухой деревушке Петровки, мозг мой начал слегка вибрировать. Главным образом от усилий понять, как соединяются театрализованные представления, хлеб своими руками, увеличенная до размера футбольного мяча Полярная звезда над головой и вон та заиндевевшая куча навоза под ногами на земле.

Короче, так я и спросил: «Что здесь вообще, ёлки-палки, происходит?»

На одной волне

Если коротко, то Юрий Макеев придумал вот какую теорему. Он собирается устроить всё так, чтобы его ферма стала центром экотуризма и творческой резиденцией. Всё это, он утверждает, есть в мировом опыте.  

– Я надеюсь, ко мне будут приезжать гости. С детьми или без. На выходные или на месяц.

Я буду обучать их театральному искусству, кулинарии и навыкам крестьянского труда. Мы будем ставить спектакли на природе. Кто хочет, помогает по хозяйству – я научу доить козу, держать в руках плотницкий инструмент, сажать яблоню. Кто не хочет – купается в речке или катается на велике. Потом мы отправляемся в церковь, к святому источнику. Плюс очищаем от мусора окружающие леса. А вечером ужинаем за одним столом. Едим свои картошку, хлеб, запиваем парным молоком. Эко, био, без ГМО – подразумевается само собой. Это будет такое житьё-бытьё на настоящей семейной ферме.

Юрий рассчитывает, что с её помощью Петровки возродятся. Он собирается для обслуживания гостей нанимать местных жителей, в том числе – школьников.

– А деньги?

– Небольшая плата за проживание. И в этом не будет коммерции. Только чтобы обеспечить рабочие места. Кстати, всю экономику я уже просчитал.

– И вы думаете, московский народ будет тюкать у вас топором?

– А у меня всегда так: как я начну – подтягиваются люди, кто на одной со мной волне. Тем более, сейчас тема возвращения к жизни на земле становится всё актуальнее. В Венецию на выходные уже не сгоняешь, стало дороговато. Так что у людей образованных, повидавших мир, появляется шанс вернуться к своим истокам.

Кручу-верчу

– Однажды в Париже я зашёл в пекарню к Жан-Жаку. Там витал такой ароматный и густой хлебный запах, что казалось, будто насытиться можно только им одним. И тогда я попросил французского мастера: «Научи меня, Жан-Жак. Я хочу делать хлеб, как у тебя: свежий, вкусный и душистый, – говорит Юрий Макеев, – громко, чтобы и на последнем ряду услышали. 

Он выступает на московской театральной площадке «Домик Фанни Белл» в саду им. Баумана. Реквизита совсем мало. Стол, стул, крохотная печка. На сцене он один, если не считать аккомпаниатора с баяном. Так что это – моноспектакль. Юрий не говорит в зал, а разговаривает с залом. Языком отчасти наивным, а потому понятным всем возрастам. Но не без базовых приёмов, когда логика мысли рождает логику действия и всё это в предлагаемых обстоятельствах, как учили на актёрском отделении. Муку насыпал горкой, воду добавил, яйца, тесто крутит-вертит, словно жонглёр или бывалый пиццайоло – готовит хлеб. И попутно рассказывает истории, которые сам и сочинил.

Представление «Театра вкуса», первого кулинарного театра.

В небольшом зале человек на пятьдесят сидят родители с детьми. Свободных мест нет. Иногда дети выбегают на сцену. Юрий тут же, импровизируя, вовлекает их в действо, а потом, не прерываясь, умело рассаживает их обратно.

А вот – заметил артист – чей-то отец заскучал, ковыряется в телефоне. Он тогда и отца – хвать, и тот уже, сам не понимая, что к чему, оказывается на виду у всех – помогает воображаемому помощнику пекаря тесто месить. Больше часа зрители неотрывно следят за происходящим на сцене. А там, вроде, ничего особенного и не происходит. Стараясь избегать назидательности, Юрий рассказывает, пусть иногда и в карнавальной форме, о прописных, на первый взгляд, истинах. Что надо ценить родителей, иначе тебя самого не будут ценить уже твои дети; что надо трудиться, иначе сначала из-за лени вырастет живот, а потом лопнет; что надо иметь большущую мечту, потому что без неё человек гаснет, как свечка.

Я иногда спрашиваю своих знакомых, сверстников: «Старик, вот ты родом из провинции, работаешь в Москве и при этом её ненавидишь. Каждый день ходишь в офис, в супермаркет, стоишь в пробках. Ты о такой жизни мечтал? Ты когда последний раз слушал соловья на вечерней зорьке?»

Юрий мастерски удерживает на себе внимание зала, который то смеётся, то натурально пускает слезу. Кто бы мог подумать, что такие сюжеты и жанр востребованы сегодня, тем более, в Москве.

Похоже, всё дело в искренности актёра. Юрий Макеев не просто исполняет текст, не просто верит в текст, он и сам есть текст.

– Когда я был маленький, я съел конфету, а фантик бросил на землю, – продолжает Юрий со сцены. – Тогда моя мама мне сказала, что так делать плохо. Почему, спросил я. Потому что земля – это тоже мама, мать-земля, сказала моя мама. Я ничего не понял. Тогда она попросила меня представить, что я бросил фантик ей в лицо. Я ответил, что никогда так не сделаю. А что ты сделаешь, когда кто-то другой бросит фантик мне в лицо, спросила она. Я буду тебя защищать, ответил я. Вот так и с землёй, сказала мама. И тогда я всё понял.             

Все виденное мною в домике «Фанни Белл» называется просто: представление «Театра вкуса», первого кулинарного театра.

– Название у вас, – говорю, – как у супермаркета.

– Вкус – понятие многослойное. Я рассказываю не столько о вкусе еды, сколько о вкусе жизни, – отвечает Юрий Макеев. – Для меня еда – лишь предлог, чтобы порассуждать на важные темы.

Раньше, когда Юрий только придумывал «Театр вкуса», в него затею никто не верил, как сегодня – во «Вкусную ферму». Но у него всё получилось.

В Москве он зарабатывает на хлеб насущный представлениями. А корни, лозу свою пустил в Петровках, которые пытается возродить по мере сил и с Божьей помощью. Словом, воплощает, овеществляет свою детскую и ту самую большущую мечту, без которой был бы он не человек, а так – фантик, брошенный на землю.    

Знаки памяти

Мы едем в райцентр Тёмкино. Юрий рассказывает, какой зажиточной, густонаселённой была деревня Петровки раньше, и что стало с ней сейчас: там забитый досками учительский дом, тут свалка у ручья, разбитая дорога.

Проезжаем мимо полуразрушенного ДК.

– У меня есть мечта, – говорит Юрий Макеев. Сейчас он напоминает с трибуны произносящего речь Мартина Лютера Кинга. – Хочу восстановить это здание, оборудовать кинотеатр, назвать «Колизей» и проводить там День Петровок.

– А когда День Петровок?

– Ещё никогда. Мечтаю учредить.   

Проезжаем заброшенный магазин. Юрий Макеев сообщает, что собирается превратить его в музей «Памяти деревни».

– Вроде краеведческого?

– Нет. Никаких прялок и минералов. Я задумал музей для людей и о людях. Для внуков о дедах. Там будут фотографии, письма, личные вещи обычных людей – простых, но таких важных для этой земли.

– Для чего это всё?

– Чтобы собрать сохранившиеся осколки прошлого и тем самым восстановить распавшуюся цепь времён. Нам же всем купировали память. Допустим, я знаю свой род только до дедов, а прадеды мне уже неизвестны. Это объяснимо. В советское время люди боялись говорить о своём происхождении, уничтожали его свидетельства.

– Наверное, музей как-то надо с властью согласовать?

– Я ходил с этой идеей в администрацию. Одни спрашивают, что я с этого поимею. Другие предлагают разобрать на дрова. Всё невещественное деревня принимает трудно. Ничего. Продолжу стучаться – поймут.

Вдали речка Воря петляет в сторону исторической Угры, туда, где было великое стояние.

Снова-здорово раздаётся:

– У меня есть мечта. Хочу восстановить водяную мельницу на Воре и летом устраивать там сплавы.

В лучах закатного солнца заиграл снег на далёких холмах.

– У меня есть мечта построить там сторожевой пост, какой был здесь столетия назад. Ведь у нас проходила граница с польскими княжествами. А вон там деревня Васильевское, где первые партизанские отряды собирались, чтобы гнать французов, рассказывает Юрий Макеев. – Подтянуть бы сюда реконструкторов-кольчужников. Им только место дай – сами будут сражения устраивать. А как приживутся – проложим отсюда маршрут на Николо-Ленивец, на «Архстояние» к Николаю Полисскому.

Странное дело, слушаешь его – вроде маниловщина, лапша на ушах. А потом думаешь: до сих пор всё выходило у него, что замысливал, может, и здесь выйдет. Он и сам то и дело повторяет: «То, что я говорю, выглядит чересчур позитивным, сказочным. Вам, скорее всего, кажется, что где-то в моих словах есть червоточинка, подвох. Но их – нет».   

Откуда у него уверенность? Говорит, если обычным языком, то: «Внутреннее чувство». Если языком воцерковлённого человека, то: «Бог ведёт».

– В моей жизни случались чудеса, которые я не могу объяснить иначе, как божественным присутствием, – рассказывает он. – Как-то раз моя мама должна была ехать на Северной полюс – к своему первому мужу. Мне было шесть лет, и меня ни при каком условии она бы с собой не взяла. Но я так сильно помолился, что чудо произошло. Трое суток на поезде, потом – на оленях. Лабытнанги, за ним – Полярные горы. А там уже и шапка Земли.

Ну, и как – после такого-то – не поверить в макеевские фантазии?!

« В России всё – вопрос культуры. Никто не хочет просвещаться. Не в том смысле, чтобы книги читать. А внутри себя свет зажечь».

Соловей на зорьке

– А вот ваша «Вкусная ферма» – там что на первом месте: мечта или бизнес?

– Для меня бизнес является инструментом мечты. И вообще – не нравится мне это слово: «бизнес». Не наше оно, не русское. Ледяное, противно так звенит: «бзз-зззззз». Другое дело – «дело». Дело нашей семьи, династии. Деловой, дельный человек, тот, с которым можно иметь дело, кто слово дал и сдержит, потому что за ним стоит репутация рода.

– Некоторые как раз считают, что мечтать не вредно – в смысле, работать надо, а не воображать.     

«Для меня бизнес является инструментом мечты». 

– Любое большое дело вырастает из мечты. Колумб ведь не зря время потерял, когда поплыл в Индию – навстречу своей мечте, правда? Нужно двигаться, всякий раз отправляться в путешествие – и тогда с тобой будут происходить интересные истории, а то и чудеса.

– Вы сейчас, похоже, говорите о самой главной мечте человека, что за смертью будет жизнь, верно?

– Верно. А иначе – зачем всё, какой смысл? И ещё мне кажется, люди забыли, о чём они мечтали в детстве. Я иногда спрашиваю своих знакомых, сверстников: «Старик, вот ты родом из провинции, работаешь в Москве и при этом её ненавидишь. Каждый день ходишь в офис, в супермаркет, стоишь в пробках. Ты о такой жизни мечтал? Ты когда последний раз слушал соловья на вечерней зорьке?»

Жить можно

Село Тёмкино. Справа Дом творчества, дальше ДК, больница, спортивный центр вот-вот откроется, храм Ильи Пророка, святой источник. Юрий рассказывает, что хотел строить часовню, а батюшка ему и говорит: «Расслабься. Дима-москвич уже делает». Тоже вот человек столичный – прикипел к селу, в городе у него основной бизнес, здесь – пилорама.

Никита, сын Юрия, после уроков осваивает пианино в музыкальной школе. Вон, в том здании, где куча машин, говорит Юрий, это родители своих детей дожидаются.

– Вот те раз, а повсюду только и слышишь: русское село загибается, спилось, – говорю.

– Кто пил – умер. Остались реальные работяги. У нас тут есть два электрика, так к ним люди в очереди стоят. Зимой они поупотребляют немного, поохотятся. Но летом – ни-ни, трезвые, вкалывают. И фермеров уже не жгут – народ стал понимать, что это рабочие места, возможность продать дрова, сено, навоз.

– Юрий, а как отнеслись местные к вашему второму пришествию?

– Попривыкли уже к нам, а сначала поползли слухи, что мы скрываемся, меня кто-то преследует. Сектанты? Нет, в сектантстве не подозревали, потому что мы – активные прихожане, и я помогаю батюшке. Кстати, парадокс в том, что на службу ходят в основном приезжие, дачники. А для деревенских Бог – он на иконах в красном углу их дома.

Юрий вспоминает, как однажды ему сделали замечание за неопрятный вид. Дело было рыночным днём – в четверг. Все местные, по традиции, оделись в чистое, глаженое, нарядное. А на нём – то, в чём дома ходит: треники, толстовка, кроссовки. Комфортно – и ладно.

– И тут подходит ко мне дядя Толя и говорит: «Ты нас, деревенских, наверное, не уважаешь, считаешь вторым сортом, если на улицу выходишь, в чём попало». Мне от этих слов сначала неловко сделалось, я стал извиняться. А потом обрадовался – ведь, это значит, что у наших людей есть чувство собственного достоинства.

– Стало быть, жить в русской деревне можно?

– Ещё как можно. Одна беда — у людей денег мало, физически. Из-за этого буксует сельская экономика. Вот, скажите, как такое возможно: сотка земли здесь у нас продаётся по 27 тысяч рублей, а средняя зарплата – 5 тысяч рублей?! Словно Швейцарию и Мозамбик в один миксер запихнули, а перемешать забыли.

Пока мы разъезжали по Тёмкино, Юрий не прекращал здороваться. Видно, что человек укореняется, становится местным. – Я хочу оставаться гражданином мира, – говорит он, – но имея в тылу малую родину.

Это круто

– Юрий, вот вы покатались по миру. Наверняка была возможность где-то за границей осесть, в Европе той же. Что вам дались эти Петровки?

– Тянет – и всё. Чувствую связь с этой землёй. Петровки – и есть моя Европа. Я когда сюда сейчас переехал – Боже ж ты мой – как будто на Мальту в первый раз попал. Все здороваются – поголовно. Выходишь на улицу: здрасьте-здрасьте; добрый день, Юрий; привет, Юрец; здравствуйте Юрий Александрович. Это же так круто. То, чего мне очень не хватало в городе.

Юрий продолжает – не остановишь – перечислять преимущества общинной, деревенской жизни. Люди ходят в гости друг к другу, в магазине отпустят товар в долг.

А вон там дядя Володя Кобезюк во дворе копошится, дед с седой бородой. Был водила, пьяница и матерщинник, а сейчас – алтарник, молится беспрерывно. У него недавно келья, сарай и скотный двор сгорели – вся деревня за него переживает, помогают, кто чем может – тёсом ли, шифером ли.

У большинства калитки открыты днём и ночью, палисадники заборчиками огорожены, сетчатой видимостью в полметра высотой. Один тут поставил высокий глухой – его стыдят. «А если тебе с сердцем плохо будет, никто не увидит, не поможет».

– Вы словно коммивояжёр – товар нахваливаете. Для чего?

– Хочу показать, что между людьми возможны неформальные, настоящие отношения, что есть и другая жизнь. В городе – я точно знаю – многие тоскуют по ней. Но не могут на неё решиться. Город надо разгрузить. И это одна из моих миссий.

Впрочем, здешняя жизнь ой как далека от буколической.

Юрий, скажем, пытается привить своим соседям мысль, что мусор не следует выкидывать в овраг за домами, как они привыкли делать годами. Он им приносит мешки, предлагает: «Хватит гадить. Принесите свой мусор мне, а я отвезу его в посёлок – выброшу в контейнер. Они отвечают: «Ну что ты, Юр, мы никогда не мусорим. Это кто-то другой».

– Люди-то они все отзывчивые, – говорит Юрий. – Культуры мало. В России всё – вопрос культуры. Никто не хочет просвещаться. Не в том смысле, чтобы книги читать. А внутри себя свет зажечь.

Всё разъяснилось

Наступил вечер. Резко сильно похолодало. Юрий везёт нас в Гжатск, так он зовёт на прежний манер городок Гагарин – чтобы оттуда нам уехать в Москву.

Неожиданно на обочине пустынной дороги свет фар упирается в две нескладные фигуры, мужскую и женскую, одетые так, будто немецкая оккупация не кончилась. Пуховый платок, валенки – у неё; пальтишко, треух – у него. Они голосуют, но без всякой надежды – это видно по их унылым жестам и лицам. Похоже, стоят долго, их уже и снегом запорошило. Юрий Макеев тормозит, и мы подбираем пару. Выясняется, что это деревенские старики, приезжали на почту за пенсией, автобусы не ходят, ещё чуть-чуть и заморозились бы «наскрозь», может, и «вусмерть».

Выслушав их нехитрый рассказ, где несколько раз возник некий «ёный муж, который давеча помёр», Юрий Макеев сказал: 

– А я-то всё думал, зачем Бог свёл сегодня вас и меня. Теперь разъяснилось: вот – ради этих двоих.

Комментарии к посту

«Теорема. Ферма»